Знакомые все лица...
Aug. 28th, 2010 05:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
katussjaВладимир Ильич Ленин очень любил лебедей. Как увидит, бывало, сразу прослезится, платочек кружевной в синий горошек из нагрудного кармана достает, к глазам прикладывает. А если платочка под рукой не окажется, ругается, но, нежно, и в галстук в белый горошек сморкается.
- Наденька, смотри, какой великолепный лебедь! Мускулистый, гордый, мужественный! Крылами машет, взлететь собирается. Но не получится, крылья-то у него подрезаны. - И задумается о чем-то, взгляд в вечность бросает.
- Какой, Володенька? – заботливо интересуется Надежда Константиновна.
- Ну, как же, Наденька, - сердится Владимир Ильич, - вон тот, правый, самый большой. И пальцем указательным показывает, что бы Надежда Константиновна поняла.
- Володенька, но он же старый!
- Глупости, Наденька! Ты сама старая, ничего в этом не понимаешь! – сердится Владимир Ильич, но шутя, по-доброму. Только старой коровой назовет, а Надежда Константиновна все понимает и не обижается.
- Хорошо, Володенька, я запомнила.
- И, пожалуйста, Наденька, под сливочным соусом! А повару скажи, что бы перцу поменьше клал, а побольше корицы и петрушки.
- Володенька, но он же очень большой, ты не справишься один.
- Все остатки и кости – в детский дом.
- Какой ты человечный, Володенька! – умиляется Надежда Константиновна, украдкой смахивая набежавшую слезу, и платочек Владимира Ильича в ладони комкает, в узелок завязывает - на память.
***
Граф Лев Николаевич Толстой любил ходить в народ. Поэтому, дома в Ясной Поляне у него была сугубо крестьянская обстановка.
Бывало, проснется в опочивальне, полог крепдешиновый откинет, в колокольчик звонит - крестьян зовет. Что б одеться помогли, да за жизнь поговорили с ним - прислушивался он к их мнению. А если не соглашался, ругался плохими словами - но это же, что бы к народу поближе быть. И все его понимали и улыбались.
А потом лапти из карельской березы обует, онучи батистовые на ноги намотает, косоворотку и шаровары шелковые с ручной вышивкой наденет, но обязательно утюгом проглаженные – очень любил аккуратность. Гладить доверял девке дворовой, но не требовал - просил. Но вежливо – косу на руку намотает, головой об стол стукнет, но ласково.
А потом в кабинет свой зайдет, стены из мореного дуба глазом окинет, портьеры бархатные раздвинет - сам, своими руками. Сядет за стол из лиственницы, откинется на спинку резного кресла и задумается.
Холопа позовет с лафитником водки и штофом, и все из серебра – не любил хрусталь. Говорил, что это его с народом разъединяет. Штоф водки опрокинет, кусочком хлеба черного с икрой красной (как крестьяне) закушает, крякнет, громко так - по-народному, и задумается. А потом взмахнет рукой белой, мягкой, а другой - гребнем черепаховым бороду окладистую расчесывает. И как возьмет перо гусиное и скажет:
- Попашем, батенька!
Очень любили его крестьяне и уважали.
***
Колхоз в российской глубинке.
Поздняя осень, моросит мелкий противный дождь. Серое низкое небо. Деревья с облетающими листьями. Пронизывающий ветер. Дороги, представляющие собой болотное черное месиво. Одна на всю деревню колонка с водой.
Покосившиеся избы, сломанные заборы, дрожащая от холода в полуразвалившемся сарае немногочисленная домашняя птица. Мычание голодной коровы.
Во дворах валяются старые ржавые ведра, корыта, ненужная развалившаяся утварь.
Мужик в ватнике и порванных резиновых сапогах, грязный, небритый, плохо пахнущий, с похмелья, с навеки въевшейся грязью в морщинистых топорных ладонях с негнущимися пальцами и вечной чернотой под обломанными желтыми ногтями, со вздохом подходит к телеге с навозом, впрягается вместо лошади и тянет.
Тянет, падает в грязь, матерится, встаёт, снова тянет... Останавливается. Задумавшись, достает из кармана старых, давно не стиранных и кое-где порванных джинсов недопитую бутылку водки. Делает большой глоток, занюхивает рукавом бесформенного, свалявшегося, пропахшего навозом свитера. Тщательно закручивает пробкой бутылку и с сожалением, засовывает назад в карман. Трясущейся рукой поправляет съехавший на глаза картуз с обломанным козырьком, на котором едва различима реклама кока коллы. Снова тянет.
С большим трудом вытягивает телегу на шоссе и останавливается передохнуть. Пошарив по карманам, достает смятую пачку Беломора и сломанный коробок спичек. Пытается закурить. Спички отсырели - не загораются. Лениво и привычно матерится. Наконец, последней спичкой зажигает папиросу. Затянулся, закашлялся, ругнулся.
Мимо на большой скорости проезжает черный Ягуар последней модели. Резко и бесшумно затормозив, сдаёт немного назад. За рулём сидит ухоженная, необыкновенной красоты богато одетая молодая женщина. Опустив стекло, она спрашивает:
- Sprechen Sie Deutsch?
Мужик с глубоким вздохом:
- Ja, ich speche. А хули толку?
- Наденька, смотри, какой великолепный лебедь! Мускулистый, гордый, мужественный! Крылами машет, взлететь собирается. Но не получится, крылья-то у него подрезаны. - И задумается о чем-то, взгляд в вечность бросает.
- Какой, Володенька? – заботливо интересуется Надежда Константиновна.
- Ну, как же, Наденька, - сердится Владимир Ильич, - вон тот, правый, самый большой. И пальцем указательным показывает, что бы Надежда Константиновна поняла.
- Володенька, но он же старый!
- Глупости, Наденька! Ты сама старая, ничего в этом не понимаешь! – сердится Владимир Ильич, но шутя, по-доброму. Только старой коровой назовет, а Надежда Константиновна все понимает и не обижается.
- Хорошо, Володенька, я запомнила.
- И, пожалуйста, Наденька, под сливочным соусом! А повару скажи, что бы перцу поменьше клал, а побольше корицы и петрушки.
- Володенька, но он же очень большой, ты не справишься один.
- Все остатки и кости – в детский дом.
- Какой ты человечный, Володенька! – умиляется Надежда Константиновна, украдкой смахивая набежавшую слезу, и платочек Владимира Ильича в ладони комкает, в узелок завязывает - на память.
***
Граф Лев Николаевич Толстой любил ходить в народ. Поэтому, дома в Ясной Поляне у него была сугубо крестьянская обстановка.
Бывало, проснется в опочивальне, полог крепдешиновый откинет, в колокольчик звонит - крестьян зовет. Что б одеться помогли, да за жизнь поговорили с ним - прислушивался он к их мнению. А если не соглашался, ругался плохими словами - но это же, что бы к народу поближе быть. И все его понимали и улыбались.
А потом лапти из карельской березы обует, онучи батистовые на ноги намотает, косоворотку и шаровары шелковые с ручной вышивкой наденет, но обязательно утюгом проглаженные – очень любил аккуратность. Гладить доверял девке дворовой, но не требовал - просил. Но вежливо – косу на руку намотает, головой об стол стукнет, но ласково.
А потом в кабинет свой зайдет, стены из мореного дуба глазом окинет, портьеры бархатные раздвинет - сам, своими руками. Сядет за стол из лиственницы, откинется на спинку резного кресла и задумается.
Холопа позовет с лафитником водки и штофом, и все из серебра – не любил хрусталь. Говорил, что это его с народом разъединяет. Штоф водки опрокинет, кусочком хлеба черного с икрой красной (как крестьяне) закушает, крякнет, громко так - по-народному, и задумается. А потом взмахнет рукой белой, мягкой, а другой - гребнем черепаховым бороду окладистую расчесывает. И как возьмет перо гусиное и скажет:
- Попашем, батенька!
Очень любили его крестьяне и уважали.
***
Колхоз в российской глубинке.
Поздняя осень, моросит мелкий противный дождь. Серое низкое небо. Деревья с облетающими листьями. Пронизывающий ветер. Дороги, представляющие собой болотное черное месиво. Одна на всю деревню колонка с водой.
Покосившиеся избы, сломанные заборы, дрожащая от холода в полуразвалившемся сарае немногочисленная домашняя птица. Мычание голодной коровы.
Во дворах валяются старые ржавые ведра, корыта, ненужная развалившаяся утварь.
Мужик в ватнике и порванных резиновых сапогах, грязный, небритый, плохо пахнущий, с похмелья, с навеки въевшейся грязью в морщинистых топорных ладонях с негнущимися пальцами и вечной чернотой под обломанными желтыми ногтями, со вздохом подходит к телеге с навозом, впрягается вместо лошади и тянет.
Тянет, падает в грязь, матерится, встаёт, снова тянет... Останавливается. Задумавшись, достает из кармана старых, давно не стиранных и кое-где порванных джинсов недопитую бутылку водки. Делает большой глоток, занюхивает рукавом бесформенного, свалявшегося, пропахшего навозом свитера. Тщательно закручивает пробкой бутылку и с сожалением, засовывает назад в карман. Трясущейся рукой поправляет съехавший на глаза картуз с обломанным козырьком, на котором едва различима реклама кока коллы. Снова тянет.
С большим трудом вытягивает телегу на шоссе и останавливается передохнуть. Пошарив по карманам, достает смятую пачку Беломора и сломанный коробок спичек. Пытается закурить. Спички отсырели - не загораются. Лениво и привычно матерится. Наконец, последней спичкой зажигает папиросу. Затянулся, закашлялся, ругнулся.
Мимо на большой скорости проезжает черный Ягуар последней модели. Резко и бесшумно затормозив, сдаёт немного назад. За рулём сидит ухоженная, необыкновенной красоты богато одетая молодая женщина. Опустив стекло, она спрашивает:
- Sprechen Sie Deutsch?
Мужик с глубоким вздохом:
- Ja, ich speche. А хули толку?
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2010-08-28 05:07 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 05:15 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 05:55 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 06:06 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 06:08 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 08:12 pm (UTC)Хорош песенный жанр в твоём осмыслении. И что ведь главное: из песни-то ведь слов не выкинуть!
PS Прошу данный коммент считать серьёзной критической разборкой представленых песенных творений.
Разбор полетов
Date: 2010-08-28 08:16 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 10:10 pm (UTC)no subject
Date: 2010-08-28 10:39 pm (UTC)